До войны дед Филипп был очень активным человеком, состоял в комсомольской ячейке, женился, и до начала войны у него уже было две дочери Зина и Валя, а жена была беременна третьей, которая родилась в 1942 году. Дед имел только начальное образование, но окончив бухгалтерскую школу, работал в Облпотребсоюзе бухгалтером.
И в первые дни войны он пошел в военкомат записаться в Рабоче-крестьянскую армию добровольцем. Уговоры жены не имели никакого значения. Было голодное и сложное военное время.
Моя мама, младшая Нагибина Лидия, которая родилась уже после того, как дед Филипп ушел на фронт, рассказывает, что его рассказы о войне было слушать страшно, поэтому она затыкала уши и убегала, да и рассказывал дед не много.
А когда выросла я, в конце 70-х годов, о войне дед не рассказывал. И только когда вышла книга Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», которая произвела тогда на меня неизгладимое впечатление, дед понемногу стал говорить.
Книга давалась мне большими эмоциями и трудом, невозможно было воспринять такую откровенную и страшную историю своей страны. За один раз я могла прочитать только страницу, другую. С нетерпением ждала выходных, когда смогу приехать в гости к старикам и узнать, правда ли то, что написано в книге. И тогда дед начинал говорить, немного скупо, только по той теме, о которой написано в книге…. Но это уже более поздняя история из жизни деда.
Писем с фронта у нас в семье не осталось, семья много переезжала с места на место, в разные населенные пункты, да и время было не то, когда сохраняли старые документы.
В конце 1941 года бабушке пришло сообщение о том, что дед пропал без вести, несколько месяцев прошли в страшной безвестности. А в начале 1942 года – похоронка. Дед погиб под Москвой.
Это были страшные трудные годы. Только прожив не один десяток лет, можно писать об этом , лишь констатируя факты.
Бабушка рассказывала, как она погрузила свой скарб в телегу, укутала старших дочерей, а младшую Лиду, положила меж двух подушек, чтобы не замерзла и поехала в город в Талды-Курган. Где можно было найти работу и жилье.
Так случилось, что несколько месяцев обучения в музыкальной школе, мне пришлось учиться в том здании, где жила бабушка во время войны. Конечно, уже невозможно было увидеть те комнаты, отделение школы перестроили, изменился двор и подъезд, но сохранился дух, состояние старого здания с толстыми стенами, маленькими окошками и небольшими комнатами (как раз для индивидуальной игры на музыкальных инструментах) в одной из которых жила моя бабушка, работая сторожем и ее три дочери.
Однажды приехав из летнего лагеря, где мы жили в палатках, пол дня работали в поле, а оставшееся время проводили как все советские школьники – старшеклассники, я рассказала деду те истории, о которых слушала от своих новых друзей. Это был рассказ одного из мальчишек, который бахвалился (как тогда мне казалось) подвигами своего деда, который попал в окружение и ел человеческое мясо, чтобы не умереть с голоду. И второго друга, который рассказывая о деде-танкисте, прошедшем всю войну, и закончившем ее в Германии. Кок наши войска входили в немецкие города, и их выходили встречать коммунисты, те немцы, которые были против фашистского правительства, те кто, работая на заводах, выдавал бракованную продукцию: ломающиеся части, невзрывающиеся мины и снаряды. Они встречали наши войска, как освободителей. Но перед глазами солдат стояли сожжённые и разрушенные города, изувеченные и погибшие близкие и родные, ужасы фашистской оккупации. Даже сейчас я не донца верю, в то что пишу, своим женским умом я могу допустить что это было на самом деле, но представить в живую не могу… На привалах, чтобы очистить гусеницы танка от людских останков, им давали по 100г водки.
И тогда дед Филипп рассказал, как попал в окружение в зимние морозы под Москвой. Позднее именно оттуда, пришла похоронка «погиб в бою 22 октября 1941 г. в д. Соколово. Похоронен: братская могила в с. Осташево Волоколамского р-на». Дед рассказывал, что военной формы на всех не хватало, воевали они в том, в чем ушли на фронт, замерзали. Оружие было одна винтовка на 10 человек. И то, оружие, что смогли захватить тем и воевали. Дед попал в окружение и замерзал насмерть, вокруг были враги, найти обеспечение было невозможно. Тогда то и случались случаи каннибализма, когда у погибших отрезали части тела и ели. Но не все и не всюду, таких, если узнают, убивали свои же.
Когда я спросила о последней пуле, которую каждый из бойцов должен был оставить для себя, чтобы не попасть в плен к врагу, дед подробно объяснил что окружение это не один день, и не неделя. Это постоянные перемещения, бои, поиск выхода, когда они не просто таились, а воевали до последнего патрона, последней гранаты. Когда пытались убить врага голыми руками.
Самого пленения дед не помнит, был без сознания. Он очнулся только много позже. Говорит, что если бы не плен, он замерз и умер.
О том, что было в последующие три военных года, года плена рассказывал он немного. О том, как выжил вопреки всем обстоятельствам, как из последних сил выходил на работу и поэтому выжил. Немцы как-то подкармливали своих рабов и давали им кое-какую одежду. О том, как с отступающей армией переходил из одного концентрационного лагеря в другой. О том, как погибали соотечественники, о разнице содержания советских военнопленных и солдат других государств. О страшных печах и еще более страшных могилах, куда заключенные стаскивали умерших и заживо падали в эти же ямы, как засыпали их известью и слегка присыпали землей, когда с людским потоком не могли справиться никакие печи.
Что историческая правда, а что детский вымысел? Что было с моим дедом, а что я прочитала в книгах, увидела в фильмах, услышала от других? Прошло уже сорок лет, многое забылось. Но только сейчас я могу собрать все воспоминания вместе и записать свои. Только сейчас эмоции не перехлестывают через край и можно связать строки воедино.
Освобождали их в Германии советские солдаты. Дед рассказывал, что когда они выходили, основная мысль была: «Нужно смотреть вперед», ведь сил оставалось только на одно действие. Если взгляд убегал в сторону, то человек падал от потери сил.
Что было, потом не знаю. Это та страница, о которой еще можно узнать у своей мамы, тетушек, живых свидетелей тех событий.
Когда после войны дед вернулся домой, они вновь начали все сначала. На улице Набережной поставили свой дом из камышовых матов, обмазали его глиной стали в нем жить.
О том, как дед попал в ГУЛАГ, он почти не рассказывал. В памяти смешались строки Солженицына, статьи, цифры, факты, детские впечатления. 30 ноября 1948 года Военным трибуналом ТуркВО приговорен: обв.: 58-1 УК РСФСР (плен). Приговор: 25 лет.
Дед рассказывал, что опыт плена помог ему остаться в живых и здесь. О том как везли в товарных вагонах, не давая ни есть, ни пить, о том как выгружали полумертвый вагон на конечной станции и заставляли выгружать трупы. О страшных годах, проведенных в советском лагере.
Запомнилось подтверждение, поразившее меня своей обыденностью, практичностью. Дед подтвердил, что умерших зимой не хоронили, так как в вечной мерзлоте невозможно было выкопать могилы. А складывали в поленницы с северной стороны барака и присыпали снегом, таким образом, утолщая стену для того, чтобы не терялось тепло. Рассказывал о страшных карцерах, которые представляли собой деревянную коробку, и осужденный, приговоренный к наказанию в карцере – считался трупом. Так как карцер представлял собой деревянную коробку, похожую на гроб где человек не мог даже сесть, и суровые северные морозы превращали его в ледышку в течение нескольких часов.
Как совместить коммунистические взгляды и политическую 58 статью? Концентрационный лагерь, в котором он выжил и советский лагерь, за то, что он выжил?
Все года он писал письма И.В. Сталину, но был реабилитирован только после его смерти 26 ноября 1955 года после его смерти «за недоказанностью состава преступления».
Ему было как мне сегодня 50 лет. Дочери выросли, старшие уже вышли замуж, младшая уехала учиться. Большая часть жизни прожита.
Я помню, как поздравляли его в День победы, как приходили школьники, его приглашали в Военкомат и вручали памятные юбилейные медали. Он неохотно отзывался на всякие почести, не любил одевать медали, называя их «побрякушками». Говорил, что имеют значения только те, что были заслужены на полях сражений.
Помню, как собирались большой семьей за одним столом, выпивали рюмочку, но даже в самой родной и дружной компании дед не рассказывал о своем прошлом. Только перед самой смертью в конце 80-х, вероятно почувствовав, что меняется политический климат, а скорее всего поняв, что ему уже нечего терять, разменяв девятый десяток, время от времени говорил откровенно.
Самой интересной передачей для него всегда были новости.
Жизнь среди немцев навсегда оставила свой след, он в совершенстве знал и говорил на немецком языке, знал казахский. И до конца жизни работал, ведь работа спасла его от смерти во время войны, и работа помогла ему выжить позднее.
Сколько я себя помню, уже, будучи на пенсии дед всегда брался за работу. Помню ту аккуратность, с какой он подшивая бухгалтерскую отчетность перекладывал каждый листок, ровнял их, разворачивал, как из множества папок постепенно вырастали стопки синих книг с красными корешками, каждая из которых лежала на своем месте, подписанная и оприходованная.
Дед умер в 84 года. Он навсегда останется в наших душах и сердцах.