Моего прадеда Ивана я никогда не видела, только когда совсем повзрослела и попыталась найти на его на сайтах о героях ВОВ, запросы в военкоматы и тд. там впервые увидела его фотографию. Есть ощущение,  что я знаю его хорошо, как будто бы сама видела когда-то. Потому что моя мама рассказывала о нем очень много, а точнее о каникулах в деревне Степаниха.
— Он был без ноги, — говорила мама. — Совсем. Выше колена. И ходил на протезе — такая тяжелая железная штуковина с ремнями. Культя у него постоянно была стерта в кровь. Я маленькая не понимала, почему он морщится, когда встает по утрам. А потом увидела однажды, как он снимает протез вечером… Мамочки… Кожа красная, мокрая, в полосках».
И она всегда добавляла: «Он был очень добрым». Не просто тихим или покладистым — добрым. Хотя жизнь его не баловала. Вернулся с войны без ноги. Жена умерла. Остался один в деревенском доме, в Степанихе, Бежецкий район. Огород, печка, заборы, крыша — все на нем. И при этом ни жалобы, ни злости. Мама говорила, он даже ругался смешно.
Но самое яркое воспоминание мамы — это дорога в магазин. Боже мой, как она ее описывала!
— Мы ходили страшно далеко, — говорила она, округляя глаза, даже спустя пятьдесят лет. — Километра три, а то и четыре. Для меня, девчонки, — целая экспедиция. А для него — крестный путь. Идем, я впереди скачу, оглядываюсь. А он отстает. Остановится, присядет, рукой поясницу держит, молчит, лицо белое, потом выдохнет: «Давай постоим маленько».
И они стояли. Посреди пыльной дороги, среди полей. 
— У него был сибирский акцент, — мама закрывала глаза и будто слышала его снова. Он был родом с деревни Сабальск Доволенского района Новосибирской области, так и привез он этот говор через всю страну, через всю войну.
Она рассказывала, как они наконец добирались до магазина — маленького деревянного. Дед покупал самое необходимое: крупу, соль, спички. И обязательно маме — конфеты, пряники, раскраски и все на что она показывала пальцем.  И обратный путь был еще медленнее. Потому что протез натирал уже нестерпимо. Но он никогда не просил ее бежать вперед и не жаловался на боль. Он просто говорил: «Нога чегой-то балует. Давай передохнем».
И они опять садились на обочину. Про войну — мало, больше про природу. Он просто жил — с болью, с железом на обрубке, с этой бесконечной дорогой в магазин. Мама  смотрела и запоминала: человек может быть несчастным, одиноким, израненным, но он может оставаться добрым. Каждый день. По привычке. Потому что по-другому — нельзя.
Я выросла. Но иногда, когда мне трудно, я закрываю глаза и пытаюсь услышать то, чего никогда не слышала сама: сибирский говор, тяжелый шаг протеза по пыльной дороге и детский смех моей мамы, бегущей впереди своего деда. И мне кажется, я вижу их — высокого хромого мужчину и девчонку с косичками. Они идут и идут, останавливаются, снова идут. И это не просто дорога в магазин. Это целая жизнь. И в ней так много доброты, что хватает на три поколения. Можете что угодно говорить и думать, а я знаю, что он рядом хоть мы и не знакомы, они живут пока мы о них помним.