Петр Павлович родился в 1917, в год революции. Он был 4-м, младшим ребенком в семье железнодорожного служащего Ивана Петровича и осиротевшей дочери священника Марии Кирилловны, работавшей модисткой. В 1922 году отец вернулся с 1-й мировой войны и, спасаясь от голода в Поволжье, семья в 1922-1923 годах приехала из Сызрани в Астрахань к родне.

Со слов дедушки: «Ехали на параходе. У матери был чугунок мяса наварен. Одна тетка вырвала у неё и бежать. Николай (старший брат) за ней. Отец за ним. Догнали, отняли. Потом у нас две буханки хлеба были. Куда девать? Оказывается, на второй палубе везли раненых. И там медсестра была какая-то наша астраханская родственница. Пани её звали. Она говорит: «Давайте к нам. Там у нас не воруют. Туда не пускают никого». Ну, мы ей вещи отдали на сохранение, хлеб и чугунок с мясом.

По дороге военные зашли, стали документы у всех проверять. Не знаю - белые, не знаю – красные. Мама бумагу зелененькую им предъявила. Все нормально, значит. Не тронули».

В это время шла гражданская война и семью с детьми, которые только что переболели тифом, просто выселили из дома, который приглянулся под штаб военных.

«Одно время у нас перед домом была степь. Тут на окраине, вроде, сад, церковь была. Мы как-то на окраине здесь жили. Смотрим, солдат много прибыло. Ружья в козла, котелки варяться. Не знаю, красные. Не знаю, белые. А потом являются хозяева в наш дом, офицер, командир, и говорит: - «Вот, или деньги платите, или уматывайте». Ну, мы решили уезжать. У нас денег не было».

Вскоре от холеры умерла мать и отец с 4-мя детьми решил вернуться в Сызрань. В это время Иван Петрович работал с племянникм на железной дороге и руководство выделило семье вагон-теплушку для поездки. Они поселились в неё, прицепили к поезду и так добирались до Сызрани целую неделю.

Дом в Сызрани оказался занят квартирантами, все вещи родня распродала, спасаясь от голода. Старшему брату Николаю в 14 лет пришлось идти работать на мельницы, что бы помогать отцу кормить младших. Хозяин мельницы, узнав о его младших сестрах и братишке, выделял им муку, из которой 12 летняя старшая сестра Клава пекла хлеб.

Отец умер в 1925. Самому старшему Николаю было 16 лет. Николай был первым комсомольцем в городе. Он работал на мельнице учеником слесаря, и образования у ненго было два класса всего, но комсомол послал его в РабФак Ульяновский учиться. А потом его в технический институт в Нижний Новгород послали учиться на инжинера. Позже он в Нижнем умер от испанки.

Троих младших распределили по детским домам. Петр попал в дошкольный, в селе Троицком, 30 км от Сызрани. А сестры обе в школьный, который в женском монастыре был. Сызранский Сретенский монастырь Симбирской губерни был закрыт в 1923 году и отдан под детский городок.

Когда в самом городе нормальный детдом создали при фабрично заводской семилетке, сестры смогли перевести его поближе к ним. Сначала там был порядок, но воспитатели быстро разбежались. Из воспоминаний дедушки:

«Это у меня двусторонняя свинка что ли была. Горло болело. Меня в карантин. И, значит, что. В карантине печку расчистили и туда лазили ногами, а на табуретке голову. Там уже углей нет, в печке спали. А теперь там мне не хватило места. Я за печкой. Вот так вот в уголок табуретка входит. Я на табуретке встал. Как раз в новых ботинках, только пришел. Новые ботинки, потом, пальто, башлык (съемный капюшон-шарф). Башлыки такие давали, как у военных. Значит, я пристроидся и уснул стоя. Просыпаюсь, у меня ботинок нет. Сняли, пока спал. Ну, долго не спали потому-что, а потом к утору-то уснул. А там что у спящего ногу поднять да снять.

А пальто с башлыком у меня один попросил. «Я, - говорит, - пойду, конфет наворую, нахапаю. На коньках, говорит, разъедусь с горы и сцапаю, буду в башлык кидать, и тебе принесу. Дай мне только пальто». Ну я и дал ему и пальто и башлык. И вконец он из дедского дому убежал.

Там завелось ворье. Все, даже матрасы вытряхивают и продают. Тогда тряпки дорогие были. И смотрю, некоторые, вроде подпоясаны только куском одеяла и сверху в столовую бегут. Одежду всю, видать, украли. Там нельзя выдавать вора, убъют если что-нибудь. А потом все-таки начальство узнало, их в колонию всех отправили.

Меня жить - то взяли ребята старшего уже возраста. Которые учениками работали. У меня все сохранилось, только все равно раздевшись я в столовую бегал. Ну, там рубашка, свитер теплый, а эти сидят одеялами только подпоясаны. А я, покаместь у меня ботинок не было, так мне сапожные ребята дали. Там сапожная была мастерская. Еще переплетная, столярная. Учились на профессии разные. Вообщем, кто хотел учился, а кто работал.

Из детдома меня сестры попросили уходи, уходи скорее в общежитие. Жуликов у нас там прислали человек 15 из Самары. У каждого своя специальность. Кто по квартирам, кто по карманам, по подъездам, по товарным поездам лазил. У каждого своя специальность воровская».

В 16 лет Петр поступил в ФЗУ (Школа фабрично-заводского ученичества), и смог уйти в общежитие. К счастью, воровать ему не пришлось,но карманников потом всю жизнь опознавал с первого взгляда.

После 2 лет обучения в ФЗУ Петра направлили работать в Москву в Перовское вагоноремонтное депо. Со слов дедушки: «Перед тем, как раз вагон с депутатами пятнадцатого Съезда с рельс сошел, и всех обходчиков уволили. Набрали нас молодых. Там заведено было так – после обеда митинг. До обеда работаем, потом митинг…» Денег не хватало, он всё время ходил голодным и в итоге, решил уехать к старшей, уже замужней сестре, город Рудник, где в 1937 году поступил на завод.

Со слов дедушки: «На службу пошел как. Летом мы проходили 2 месяца призывную подготовку, а потом начали повестки давать. А мне нет повестки.

А я ушел в этом году с Рудника на железную дорогу работать по своей специальности, по тормозам. Ну, что-то мне не показалось там, я сказал: «Меня тут не прописывают, я поеду». И уволился. Они не прочь были уволить, я недавно поступил.

Я там работал, а потом, как оттуда ушел, мои документы все выбывшие в отдел кадров при горисполкоме отправили. Я, значит, что такое? Ребятам повестки пришли, мне нет. Я побежал к инструкторам, которые нас подготавливали. «Нет, - говорят, - тебе ничего нет». Ну, я в военкомат. В военкомате тоже не нашли ничего. Потом мне в военкомате один говорит: «Сходи в Горисполком, там под лестницей отдел кадров, может быть там». Я вхожу – нашел. «Выбыл из города» написано. И так бы меня не брали бы служить.

Ну, я тогда беру это дело, дает он мне пакет. А мне интересно знать что там. А у меня брат двоюродный в гармонной мастреской работал. Я, значит, в его мастерскую. Знаю, что у него клей есть. Конверт распечатал, вроде, комсомольская характеристика нормальная. Все нормально, опять запечатал, пошел. Ну, и там сразу пошел со всеми призывниками.

Надо было мне сказать, что я добровольно, тогда бы другое дело. Мне бы там обмундировали, отдельно было бы все. А то я просто оформился, лишь бы со своими ребятами ехать.

Ну, и 10 сентября 1038 года тронулся поезд. Нас, значит сызранских, ульяновских и самарских со всех городов эшелон собрали. Ну, пилили до Читы. Где остановка была, где нас в бане мыли, где обедом кормили. На Байкале остановка была. Мы давай воду черпать. Там чистая вода. Купаться холодно уже было, но все равно, купаться надо в Байкале. Как не искупаться?

А нас сопровождал мой инструктор. Он был у нас инструктор планеризма. Я в планерном кружке был. Приехали в Читу. Нас переодели. Гимнастерки зеленые суконные, диагоналевые синие брюки, обмотки, ботинки и шлёму эту буденовку, бушлат зеленый. Из бани вышли – друг друга не узнаем, все одинаковые.

Ну, правда, был карантин, нас держали за 350 км от Монгольской границы. Границу переезжали в селе Мангут. Было там такое. Нас в карантине продержали, с карантина попал на аэродром в бригаду. Я попал в роту связи».

Дедушку в летчики не взяли, забраковали из-за проблем со слухом (неврит обоих слуховых нервов). Что не мешало его направить в связисты, где пользовались азбукой Морзе. То есть, опять же, требовалось воспринимать на слух.

С сентября 1938 по август 1940 года служил на 108 авиабазе, в звании младшего сержанта, в должности старшего электромеханика, роты связи (город Чита). Участвовал в боях с японцами у реки Халхин-Гол в 1939 году.

«Три года младшим специалистом, мастером по радио был. По Монголии на мотоцикле ночью ездил. Где связь какая оборвется, сейчас садись на мотоцикл, провод в руку и поехал. Так же на лошадях ездили искали места под аэроромы. В августе 1941 года роту связи на 318 авиабазе расформировали, отправили всех в пехоту под Москву. (Битва за Москву с 30 сентября 1941 года по 20 апреля 1942 года, стягивали силы, откуда могли). Перекидывали и нас под Москву. Три дня стояли не знаю где, аэродром под Москвой где-то. Потом обратно отправили под Читу.

С августа 1942 по март 1946 года в 49 ближнем бомбардировочном авиаполку служил. Под Сталинград нас хотели отправить, (битва за Сталинград июль 1942 год- февраль 1943 год), а Хилок река разлилась (забайкалье). Самолетам не подняться, в воде стояли. Как вода спала, летчики улетели. А мы, техсостав, на Петровском Заводе жили. (Станция Петровский Завод, рядом с Петровск-Забайкальским). Все оборудование на платформе стояло. Осень, холодно. Кто где устроился. Кто в чехлы от самолетов заворачивался, кто в общежитии кондукторов ночевал. Неделю так жили.

Прилетели на пустое место, окапались. Все начальство только сержанты. В землянках все жили. Старше никого не было. Втроем жили в землянке. У самолета мотор сгорел, мы сторожли его. Там, в землянках, потом трофейная команда расположилась. А нас чуть дальше, в бурятские домики поселили. На колхозный стан ходили в карты играть с ребятами и девчонками. 12 км до села. Там граница с Монголией, Мухор-Шибир, в Бурятии. Там староверы жили. У них всегда табак есть. Сами не курили, но сажали табак.

Истребители тогда были американские. На них не летали, на аэродроме стояли все. Их жучок поел. Ремонтировали - с машин борта снимали, дерева там нет. Весь пеницилин у них вытаскли зато. Меня там к электрикам направили, три помпы починил.

Войны на два фронта надо было избежать любой ценой. Нас бомбят, а отвечать нельзя. Был приказ Жукова на провокации не поддаваться. Кто стрельнет, того в растрел. Над нами летали, сбрасывали зажигалки. А самолеты в степи как на ладони, сгорели бы. Самолеты прятали в капонирах (ангар из веток и земли), в 100 метрах друг от друга. По первому сигналу перебазировали. Стрелять нельзя, летный состав поднимал самолеты в воздух, что бы не сожгли. В мороз заливали моторы кипятком, сливали, заливали второй раз кипятком, а потом горячим маслом. Что бы самолеты за 50 минут были готовы к взлету».

Дедушка рассказывал, что ещё до войны цыганка нагадала ему, что он трижды смерти избежит. Первый раз, он ещё в детском доме едва не сорвался с купола церкви, куда лазили из озорства, показать другим сво бесстрашие. Второй раз, он перебежал в другой окоп, что бы поскорее получить письмо у почтальона. А в окоп, из которого он выскочил, угодила бомба. В третий раз, ему не хватило места в самолёте. И он полетел в другом, всю дорогу стоя за креслом командира. Самолёт с его товарищами сбили.

Дедушка награждён  двумя медалями за Победу: над Германией и над Японией. Война с Японией закончилась и 2 сентября 1945 года. Дедушка служил до 1946 года. В армии он встретил и свою жену Евдокию, призванную на фронт санитаркой. Начальство не хотело отпускать их со службы, честно предупреждая, что они вернуться в рарушенные города, в разруху и голод. Что здесь, в Забайкалье всё же есть обеспечение и нет таких разрушений. Но они решили вернуться в мирную жизнь вместе. Они прожили не самую лёгкую жизнь, выростили двоих детей.

У моей мамы, кстати, день Рождения 8 мая, но главным праздником в семье всегда был День Победы – 9 мая. И она даже обижалась за это на родителей.

Дедушка победитель. Он никогда не жаловался на трудности, не ругал правительство, не требовал льгот и наград. Он трудился, отстраивал дом, настраивал оборудование в артелях и на фабриках, переучивался, осваивал новое и верил, что полагаться надо только на свои силы, семью и друзей. Он рассказывал мне историю своей жизни на ночь вместо сказок. Когда сегодня жалуются, что у нас жизнь тяжёлая и условий нет, я могу только улыбаться.