Шпион поневоле 

История моего  Отца:

Давыду было 23 года, когда он проходил армейскую службу в советских войсках. 

Давид стоял на замерзшей земле полевого лагеря, ружьё на плече, а его дыхание рисовало белые облака в утреннем холоде. Войны ещё не было — по крайней мере, официально. Но воздух был тяжёлым, будто сама земля задержала дыхание. 

В части где он служил было много Поволжских немцев. Давид свободно говорил по-немецки и по-русски.. Язык передался ему от своих родителей хотя он родился в России, его немецкая речь звучала чисто, без акцента. Сослуживцы шутили, просили спеть немецкую песню или повторить фразу — просто послушать чужую, непривычную речь. Никто тогда не знал, что именно этот дар вскоре поставит его на грань смерти.

Однажды в один день Поволжских немцев кудата перевели. Давыд остался один сриди руских солдат. Позже стало известно, что командир подразделения поручился за Давида и оставил его при части переводчиком с немецкого языка. Ни дыма, ни смеха над лагерем — лишь тишина. Вскоре раздалась команда:

Строиться! К маршу готовы!» Никто не осмелился спросить, почему. Колонна двинулась в путь — ночью шли, днём прятались измотанные в зарослях. Лишь когда услышали гул артиллерии и увидели, как небо над фронтом раскрылось, словно рана, они поняли: началась Вторая мировая война. ⸻

Задание Едва прибыв, Давида вызвал к себе командир. Рядом стояли два офицера, их лица были безжизненны, как маски. — Ты говоришь по-немецки. Это не был вопрос. Давид кивнул. — Значит, используешь это. Пойдёшь в немецкую зону как свой. Узнаешь, что они замышляют — и вернёшься. Понял? Прежде чем Давид успел ответить, вперёд выступил другой солдат — худой человек с колючим взглядом. Командир положил ему руку на плечо: — Он пойдёт с тобой. Издалека. Если ты… переметнёшься — он „действует“. Слово «действует» не нуждалось в объяснении. Давид получил немецкую форму. В отражении шлема он увидел чужака. 

 В деревне врагов Деревня была тиха; лишь звенело железо, когда немецкий солдат поправлял винтовку. Давид шёл уверенно, взгляд спокоен, но сердце билось, как барабан. За ним, едва различимый, следовал русский наблюдатель. — Откуда вы? — спросил часовой. — Из западного подразделения. Нам приказано явиться сюда, — ответил Давид безупречным немецким. Солдат окинул его взглядом, замешкался — и кивнул. — К командиру, в дом пастора. Это сработало. Давид играл свою роль, собирал сведения, подслушивал разговоры о передвижении войск и снабжении, а ночью возвращался к русским. Дважды, трижды всё проходило удачно. Русский наблюдатель всегда был рядом, как тень — с пальцем на спуске. 

 Предательство обращается На третьем задании всё изменилось. Немцы смотрели иначе — внимательнее, подозрительнее. Вечером его вызвали. — Командир хочет тебя видеть. Сейчас же. Он понял по их тону — они что-то знают. Следующее, что он помнил, — запах гнили и скрип задвижки. Сарай. Он в плену. Снаружи двое часовых переговаривались. Давид прислушался — и услышал фразу, от которой кровь застыла: — Завтра уходим. С этим разберёмся до рассвета. 

 Побег Когда ночь опустилась на деревню и часовые уснули, Давид почувствовал отчаяние. Он навалился на решётку крошечного окна, пальцы кровоточили, сердце грохотало. Дерево треснуло. Металл скрипнул. Последний рывок — и окно поддалось. Он вылез наружу, ощутил холодный ветер и звук собственных шагов по грязи. Каждый тень могла быть смертью. Он шёл через поле, где накануне гремело страшное сражение. Земля была изранена воронками и гильзами, а воздух ещё хранил запах пороха. Начался сильный дождь. Гром перекатывался над головой, вода стекала по израненной земле, смешиваясь с глиной и пеплом, превращаясь в тёмные потоки, словно сама земля плакала после боя. К утру гроза ушла, небо прояснилось, и Давид добрался до безмолвной деревни, где стояли пустые, покосившиеся дома. Вдруг он услышал гул самолёта. Сердце застыло — охота началась. Давид бросился в один из домов, и почти сразу воздух прорезали очереди. Когда самолёт уходил на круг, Давид перебегал к соседнему дому, спасаясь между стенами и тенями. Однажды, когда самолёт пронёсся совсем низко, он успел увидеть лицо пилота — женщину за штурвалом, сосредоточенную и бесстрастную. После нескольких заходов самолёт скрылся за лесом, и над селом снова воцарилась тишина. 

Возвращение — и последнее испытание Добравшись до русской линии, Давид едва держался на ногах. Но вместо облегчения его встретили направленные ружья. — Где второй?! Давид пытался объяснить, но командир шагнул вперёд, взгляд ледяной: — Он сопровождал тебя. А возвращаешься ты один? Похоже на предательство. Приказ прозвучал, как приговор: «Расстрельная команда — готовьсь!» Давид опустился на колени в грязь. Закрыл глаза. И вдруг — крики, шаги. Привели солдата — израненного, но живого. Его наблюдателя. Он тоже был поиман немцами и сумел сбежать . Тишина. Командир коротко кивнул: — Отвести. Война ждёт. Так Давид выжил — не потому, что судьба смилостивилась, а потому, что даже в самой тёмной ночи он не перестал бороться. 

После пяти месяцев войны Давид оказался под обстрелом. Один из снарядов разорвался совсем рядом, и его ранило осколками. Его вывезли с линии фронта и доставили в полевой госпиталь, устроенный прямо в лесу. Там ему пришлось долго ждать своей очереди на операцию, лёжа на земле под навесом, среди таких же измотанных солдат. Врачи сумели извлечь самые опасные осколки, а мелкие — оставили, потому что они не угрожали жизни. Когда Давид восстановился, его направили в трудовую армию в посёлок Волчанск. Там, в 1942 году, судьба свела его с Екатериной. Через три дня после знакомства они поженились — быстро, без пышности, но с верой, что вместе смогут пережить всё, что готовит жизнь.