Предвоенный период ознаменовался крупными событиями в жизни нашей страны: бои на реке Халхин-Гол, присоединение западных областей Украины и Белоруссии, Прибалтики, знаменитый дрейф станции СП-1 во главе с Папаниным, Челюскинская эпопея, перелеты наших летчиков в Америку, Финская война.

         Вместе с тем, эти годы стали пиком в развитии нашего общества. Росла невиданными темпами экономика, производство промышленной продукции увеличивалось за пятилетие в два и более раза, быстро поднималось благосостояние народа. Высок был моральный дух, патриотизм. Служба в Красной Армии считалась почетной обязанностью. Многие молодые люди, имевшие недостатки зрения, заучивали наизусть таблицы, чтобы пройти медицинскую комиссию и попасть в армию. Если при защите границы погибал пограничник, его брат писал заявление с просьбой послать его на место погибшего. Преступники являлись в административные органы и заявляли, что готовы понести заслуженное наказание, чтобы потом начать новую честную жизнь.

Появилось много хороших песен и среди них знаменитая «Катюша», музыкальных произведений, талантливых артистов, эстрадных оркестров, передовиков производства, которых знала вся страна. Кинофильмы, спектакли, литературные произведения все направлялось на воспитание советского патриотизма, хотя многие их них, по теперешним моим понятиям, являлись несколько наивными, но в то же время какими-то светлыми, радостными. Они учили, как надо жить, что делать, с кого брать пример.

         И.В.Сталину и другим членам правительства верили безоговорочно, и считалось, что все делается правильно и только одним наиболее лучшим способом.

Летом 1941 года я находился в санатории, где помимо демонстрации фильмов, дирекция санатория устраивала для ребят концерты, лекции. Несколько раз лекции о международном положении нам читал армейский полковник. Он в частности однажды сказал, что война с Германией неизбежна, и возможно она начнется даже раньше, чем мы думаем, что немцы хорошо организованы и воевать с ними нам будет нелегко.

Для меня и для многих других слышать это было неприятно, так как в выступлениях военных руководителей, в кинофильмах, литературе, песнях, везде нам внушалась мысль, что врага мы разобьем на его территории «малой кровью, могучим ударом». Это находило подтверждение в боях с японцами на Хасане и Халхин-Голе, с белофиннами, расширением нашей территории за счет присоединения западных областей Украины и Белоруссии, что было встречено с ликованием и поэтому такое заявление полковника прозвучало для нас диссонансом.

22 июня 1941 года, проснувшись утром, мы увидели, что стекла в окнах нашей палаты санитарки заклеивают узкими полосками бумаги. Мы сразу догадались, что началась война, только не знали с кем. Потом из разговоров взрослых мы узнали, что ночью немцы бомбили Севастополь, Одессу и другие города. А чуть позже по радио выступил В.М.Молотов, нарком иностранных дел, и сказал, что сегодня рано утром без объявления войны Германия напала на СССР, немецкая авиация бомбила ряд наших городов и имеются жертвы среди гражданского населения.

         Через несколько дней выступил с обращением к народу И.В.Сталин и призвал к отпору немецким захватчикам. В его речи меня удивило только одно высказывание, когда он сказал партия Ленина-Сталина. Мне это показалось не совсем скромным.

         С первых дней войны мы с интересом следили за ходом развития военных действий на фронтах. Никакой злобы к немцам ни со стороны  ребят, ни со стороны взрослых я не наблюдал. Просто голый интерес почти, что сторонних наблюдателей, хотя, естественно, все мы желали успехов нашей Армии и нисколько не сомневались в конечной победе.

         Но немцы, особенно на центральном участке фронта, быстро продвигались вперед и в этой связи высказывались предположения, что они будут остановлены на старой государственной границе. И только на южном участке фронта в Бесарабии немцев сдерживали довольно продолжительное время. Однако и позже наши и там стали отступать.

Вскоре, после моего приезда в Сталинград, в городе стали объявлять воздушные тревоги. Сначала это были самолеты-разведчики, по которым подразделения ПВО открывали огонь из зенитных орудий, а потом небольшие группы бомбардировщиков. Бомбы они сбрасывали большей частью на южные районы города. В один из таких налетов бомба упала на площади недалеко от стоявшей очереди. Услышав свист падающей бомбы, кто-то крикнул: «Ложись!». Многие легли, а некоторые бросились бежать, и человек двадцать из них было убито и ранено. У одного старика оторвало ногу и ее долгое время не могли найти. Потом случайно дети обнаружили ногу на чердаке одноэтажного дома, куда ее забросило взрывной волной через маленькое слуховое окно на фронтоне дома.

         Ниже нас по берегу Волги возле пристаней проходила линия железной дороги. На ней всегда стояло много железнодорожных вагонов с грузом. Когда ночью объявляли воздушную тревогу и начинали бить зенитные орудия, с дороги кто-то пускал зеленые ракеты для наводки немецких самолетов. По ракетчику тут же раздавалась автоматная очередь. В городе соблюдалась светомаскировка: завешивались окна специальными шторами или во время тревоги выключали свет, иногда его отключали на электростанции.

В город с фронта поступали раненые. Многие школы и гостиницы переоборудовали под госпитали, в частности Вторую сталинградскую гостиницу и школу № 19. По просьбе городских властей женщины брали из госпиталей белье раненых, а также постельные принадлежности и дома стирали. Мама тоже брала такое белье. Я видел его, оно почти всегда было залито кровью. После стирки, его возвращали в госпиталь.

         Мы внимательно слушали сводки Совинформбюро, передаваемые по радиотрансляционной сети, и ежедневно отмечали на карте, которая висела на стене в моей комнате, линию фронта.

         Особенно большое впечатление оставляли появившиеся на страницах газет статьи Ильи Эринбурга, а также статья Шолохова «Наука ненависти». В газетах публиковались материалы о зверствах немцев на оккупированных территориях. Постепенно стал вырисовываться образ немца злобного, жестокого врага, появилась и презрительная кличка «Фриц».

         На фронтах положение оставалось напряженным. Немцы подошли к Москве, овладели Ростовом-на-Дону.

Была первая половина августа, когда мы с мамой должны были эвакуироваться. День был солнечный, жаркий. На дорогах лежала пыль. Из дома мы проехали к переправе через Волгу. Чтобы проводить нас, приехал папа. Мне он запомнился стоявшим недалеко от находившейся рядом полуторки, высоким, на тонких, длинных, чуть кривоватых ногах, в сапогах, галифе, гимнастерке с ромбом в петлицах. Он смотрел на Волгу и о чем-то думал. Мною окружающее воспринималось как довольно заманчивая прогулка, после которой все мы скоро вернемся домой. Мысли о том, что, возможно, я вижу папу последний раз, мне в голову не приходила. Я только переживал, что долго нет парома. Наконец подошел паром – небольшая баржа, которую тащил за собой маленький буксирчик. С нее сошли машины, конные подводы и началась погрузка. Папа простился с нами и сошел на берег, а мы медленно поплыли через Волгу в Красную Слободу. На пароме находилось много военных с машинами, солдат, офицеров. Мне запомнился капитан грузин, молодой красивый человек, с небольшими усиками. На соседней машине солдаты ели арбузы и угостили капитана. Когда стали подъезжать к левому берегу, шоферы начали заводить машины. У одного молодого солдата-шофера на машине, видно, был слабый аккумулятор. Не сумев завести со стартера, он попытался завести мотор рукояткой, но никак в спешке не мог вставить ее в храповик.

         Через несколько дней после приезда в эвакуацию, пришли несколько летчиков и сказали, что Сталинград горит. Эта весть сразу подействовала удручающе и еще раз напомнила, что идет война, хотя лично мне представлялось это чем-то абстрактным и не доходило глубоко до сознания.

         Потом начались бои в самом городе. Информацию мы черпали от летчиков, которые летали к Сталинграду, так как сводки информбюро были очень скупыми. Мною овладело чувство тревоги, и я стал очень переживать за папу. Мне представлялось, как он среди развалин города во главе работников милиции ведет огонь по немцам из своего маузера, и я молил бога, в которого не верил, чтобы он сохранил папе жизнь.

         По письмам папы, которые он изредка передавал нам с приезжими и по его более поздним рассказам, 23 августа 1942 года в городе объявили воздушную тревогу, отбоя которой так и не последовало. Папа шел из управления домой, когда немецкая авиация стала бомбить наш район. Он бросился в дом и побежал вверх по лестнице к нашей квартире, чтобы взять шапку, лежавшую на вешалке в прихожей. Зачем она ему вдруг понадобилась, папа потом сам себе объяснить не мог. Добежал он только до второго этажа. В это время в нашей квартире взорвалась бомба. Папа сбежал вниз и укрылся в подвале, где переждал налет, и вернулся в управление. Оно дважды загоралось от падавших на него бомб, но сотрудники управления ликвидировали пожары. Потом управление было разрушено.

         После этого папа с руководством НКВД перешел в убежище в садике Гоголя около драмтеатра. Немецкие самолеты пикировали на город и вместе с бомбами сбрасывали железные бочки с просверленными отверстиями, плуги, колеса и другие металлические предметы. Все это визжало, выло, грохотало, и должно было, по замыслу немцев, подавить людей морально. Горели и рушились дома. Гибли люди.

         К папе и еще двум работникам милиции подбежала женщина и, едва переводя дыхание, плача, проговорила: «Товарищи, спасите, на Социалистической, 148 остались дети, дом горит!». Как писал потом папа: «Мы побежали к дому 148, он действительно горел. Из окон вырывались огромные языки пламени и неслись душераздирающие крики перепуганных детей. Поблизости никого не было, все живое спряталось в землю. В воздухе стоял зловещий гул вражеских самолетов. Страшные взрывы фугасных бомб сотрясали землю, но дети звали на помощь. Мы бросились к пылающему дому, ворвались в него. От дыма внутри ничего не было видно. В этот момент загорелся потолок. Комната осветилась, и мы заметили прижавшихся в углу двух малышей. На них уже дымилась одежда. Беспомощно они закрывали ладонями глаза и звали мать. Мы быстро подняли детей на руки. Потолок начал рушиться. Не помню, как оказались мы на улице и только тогда почувствовали, что руки и лицо обожжены…»

         Большинство жителей города побросали свои квартиры, зарыли в землю наиболее ценные вещи, которые не могли взять с собой, и ушли за Волгу. Этим воспользовались мародеры. Они грабили квартиры, вырывали из земли спрятанное эвакуированными имущество. Появились случаи мародерства и среди работников милиции, однако данные факты были быстро пресечены.

         Незадолго до массового налета немецкой авиации на город, немцам удалось выйти к Волге в районе поселка Рынок севернее города. Несмотря на это, было принято решение пустить вверх по Волге три парохода: «Михаил Калинин», «Урицкий» и «И.Сталин». На последний погрузили семьи работников НКВД. Все три судна должны были идти «одним ордером», то есть все вместе и попытаться прорваться мимо немцев. Два судна вышли в назначенное время и им, несмотря на требования немцев застопорить машины и подойти к берегу, удалось под обстрелом уйти. Третий пароход «И.Сталин» задержался из-за погрузки фотоаппаратуры и другого имущества  и при подходе к Рынку немцы встретили его «во всеоружии». Пароход загорелся. Капитан Рачков погиб и мало кому удалось добраться до берега. К нам в эвакуацию приезжал сотрудник милиции и рассказывал, что его жена сумела спасти несколько детишек с парохода. Она сама ехала на нем и, когда пароход начал тонуть, успела сделать два «рейса» до берега, буксируя деревянную балку с посаженными на нее детьми. Во время третьего «рейса» она погибла.

         Немцы постоянно бомбили с воздуха переправу. В один из налетов вражеской авиации осколками бомб тяжело ранило двух девушек из гражданского населения, им оторвало ноги. Лежа на берегу, они попросили папу дать им воды напиться, и папа в своей каске принес им воды из Волги. Вид этих раненых девушек, очевидно, произвел на папу сильное впечатление, потому что даже спустя много лет, он продолжал вспоминать о них.

         В городе папа встретил полковника Сараева, командира 10-й дивизии войск НКВД. Сараев первым со своей дивизией должен был принять бой и заметно нервничал. Других войск в городе не было. Затем, когда немцы вошли уже в город, переправилась дивизия генерала Родимцева, сформированная в основном из курсантов астраханских военных училищ. Железнодорожный вокзал уже захватили немцы и, чтобы его отбить, солдаты Родимцева пошли в атаку. Шли они в рост. Папа спросил одного из солдат, откуда они и тот с гордостью ответил, что из дивизии Родимцева. Это были молодые красивые ребята, и папа потом с горечью говорил, что много их полегло в тот день.

         Когда начались бои в городе, папа вместе с другими работниками перешел в убежище – штольню, заблаговременно вырытую в волжском берегу. Но туда вскоре переселился штаб фронта во главе с генералом Еременко и им, в конце концов, пришлось перейти в штольню к генералу Родимцеву, метрах в трехстах от переднего края. Родимцев часто шутил над папой, указывал на непорядки в городе, где проживает много «не прописанных» немцев.

         Папа рассказывал также, как во время боев глубокой осенью он по каким-то делам переправился за Волгу в Красную Слободу, где его обнаружил и атаковал немецкий самолет «Мессершмидт». Папа, по его словам, нырнул в какую-то подворотню, а «Мессершмидт» прошил из пулеметов ворота, «как мережкой». После же завершения служебных дел, когда он возвращался обратно через Волгу, на переправу налетело 12 немецких бомбардировщиков «Юнкерс». Решив, что положение безнадежное, так как укрыться все равно негде, вокруг ледяная вода, папа закрыл голову руками и приготовился принять смерть. Но бомбардировщики «навалились» на скопление людей и техники на берегу, а паром не тронули.

         По рассказам папы в одном из воздушных боев немцы подожгли наш штурмовик  «Ил-2». Летчик выбросился с парашютом, а самолет, сбив пламя, стал летать, выполняя фигуры высшего пилотажа. Был момент, когда он начал пикировать на то место, где находился папа и еще несколько человек, наблюдавших за его полетом. Они кинулись в укрытие, но самолет снова выровнялся и стал набирать высоту. Летал он, таким образом, минут двадцать, но потом все же врезался в землю.

         В письмах папа писал, что идет непрерывная бомбежка «как будто в голову заколачивают гвозди»…

Зимой дела на фронте начали налаживаться. По радио сообщили о начале нашего наступления под Сталинградом, окружении армии Паулюса, разгроме группировки Манштейна, пробивавшейся ей на помощь, и, наконец, о ликвидации окруженной в Сталинграде немецкой армии и пленении Паулюса. Фронт откатился за Ростов. Настроение у всех поднялось и появилась уверенность в скором возвращении домой.

В это время нас навестил папа. Приехав он поинтересовался, получали ли мы от него письмо, переданное с кем-то из сотрудников. Узнав, что мы его не получали, папа сказал, что это хорошо, потому что письмо было прощальным, написанным во время критической обстановки на фронте.